Где-то потом две недели прошло. Воспитка по ходу про девятку забыла. А я хожу, и все о Валере думаю – как он там? Где он там? Увидеть его хочу – сил нет. И че делать – не знаю. Отзываю я Светку, и говорю, Светич, я, кажется, того…. Че то со мной нездоровая какая-то фигня происходит. А Светич – ну ты че, говорит, Натка, не понимаешь, че делать надо? Иди к нему, скажи, здравствуй, зайка, я твой кролик и все в таком духе. Накрасься там, наведи красоту, че теряться-то, жизнь ведь одна. Вот Светка дура так-то, а иногда такие вещи говорит, просто, блин, откуда берется, спрашивается. Ну я такая думаю – да, надо действовать. Накрасилась, заколочку косоглазинскую нацепила и в редакцию. Пришла вся такая мадонна из картона, в кабинет зашла, смотрю – сидит. Пишет че-то. Я ему – привет, Валера. А он мне – здравствуй, Наташа, чаю хочешь? Я такая – хочу. Он говорит – садись за стол, рядом, щас чайник поставлю. Я села, сижу, и че сказать не знаю. Нет, все понимаю, понимаю, что он человек, как это, высокой, блин, культуры, что про музыку там надо, про фильмы. А какие у нас в детдоме фильмы? Хотела про музыку, а в голове как заест: «Забирай меня скорей, увози за сто морей….» Песня такая есть, знаете, может, мы под нее на дискачах все время колбасимся. А он такой конфеты достает, говорит – ты угощайся, Наташа, не стесняйся. Только у меня работы много, мне писать надо и в комп свой опять уставился. А я сижу, конфеты лопаю, и на него так зырк все время, смотрю. Красивый он. Ресницы, как у девочек длинные. Вот никогда не думала, что по такой фигне запарюсь когда-нибудь, а тут смотрю и думаю – ресницы, как у девочек…. А он все пишет, пишет че-то. А я смотрю, уже чай допила, уже типа уходить надо, а я все смотрю и смотрю. И, главное, че сказать не знаю! В первый раз такое было…. Потом он говорит – тебя, Наташа, наверное, уже воспитательницы потеряли твои? Я говорю – не, не потеряли, и опять так на ресницы зырк…. Ты приходи, говорит, если что, если проблемы какие будут. Я такая – ладно, базару ноль, приду…. Вот, думаю, реально человеку страшно за меня, «если проблемы какие будут – приходи». И поняла, что уходить надо, а то подумает еще…. Ну все, пошла я. Иду и соображаю, а какие у меня проблемы? Надо, чтобы большие были, чтобы серьезно все, тогда прийти можно будет…. Прихожу, Светке говорю, Светич, надо проблему думать, а то как к нему прийти еще? Светка такая – ну, не знаю, может, ты СПИДом болеешь? Дура говорю, что ли, такое говорить?! А она – а че, больных всегда жалеют, я, когда в больничке лежала с воспалением, меня даже воспитка жалела, и ботаничка трояк поставила вместо неуда. Че, не проблема что ли? Я говорю – не, давай другую. Светка подумала, подумала, в туалет сходила, приходит и говорит – я знаю, может, тебя удочерить хотят? Испанцы! А ты не хочешь? Может, он этот, папочка твой будущий, как его? Извращенец? И ты это знаешь, а тебе, прикинь, никто не верит? И тебя в Испанию отправляют! Я говорю – Светич, че курила, где взяла? Какие испанцы, ты о чем, детка? Земфиры обслушалась? Не канает. Думали мы со Светкой, думали над моей проблемой, так ниче и не надумали, спать пошли. Но я все равно не выдержала и на следующий день опять к нему пошла, так, без всякой такой проблемы…. И мы опять чай пили, он писал, а я на него смотрела…. Прям как жена писателя какого-нибудь. У писателей же вроде были жены? И тогда я поняла, что он мой…. Что я его никому теперь не отдам, потому что у меня никогда ничего еще моего не было, а теперь есть. И с какого это хрена я кому-то че-то отдавать должна, если это мое? Только это не так мое, как заколочка косоглазинская или там джинсы, или тетради там…. Это такое мое, что это в карман не засунешь, и не выкинешь, и не надоест никогда. Это что-то прям мое-мое-мое, и все тут. И не объяснишь даже как мое. Просто мое и все. И от этого так хорошо становилось, и вот здесь, в груди тепло-тепло….