«Регистрация»
Д м и т р и й Г л у х о в с к и й
р е г и с т р а ц и я
р о м а н
1.
Почему Ульяна тянула?
Потому что страшно было, вот почему. Потому что было лучше не знать, чем знать: пока наверняка не знаешь, можно еще старой жизнью пожить, своей собственной. Просто надо было как-то тревогу отгонять, как-то отвлекаться – в свободные минуты рилсы скролить в Тиктоке, болтать с Кристиной – а по вечерам, пока макары себе варила или картоху жарила, на громкой связи включать радио-маму: что там соседки, что там в магазине, что там в огороде. Потом сериальчик, потом душ-кипяток, потом жуж-жалкой себя пощекотать, потом брык – и в черноту. А там еще один такой же день, и те же люди, и так же можно убить время.
Может быть, если подождать, оно само рассосется. Надо толь-ко не думать про него: вот как оно туманом или тенью болтается где-то рядом, так пусть там и болтается. Имени ему не давать, не вызывать его. Просто потянуть время. Ему надоест, и оно прой-дет.
Но оно не проходило.
Как бы Ульяна ни старалась его не пускать, как бы от него ни откручивалась, оно сгущалось потихоньку все равно. Что-то загу-стевало у нее в животе и одновременно – зеркально животу – тя-желело в солнечном сплетении: опухоль-не опухоль, рана-не рана, не предчувствие, а уже понимание. Догадывалась Ульяна, каким будет ответ, и потому так боялась задать вопрос.
Дмитрий Глуховский
Но там-то все равно тикало, секунды тянули минуты, минуты – часы, дни перещелкивали, и накапливалось, накапливалось. Об этом думать было нельзя, а ни о чем другом не получалось.
Ульяна все вспоминала разы – последний, предпоследний. Спрашивала себя, как могло так получиться, вроде же они осто-рожничали. Но не все в памяти возвращалось – были провалы, были спиртом заблюренные ночи, из которых сохранялись только короткие вспышки, и неясно даже было, это сны она вспоминает или такую дикую явь.
Считала дни, пересчитывала, но из этих счетов ничего понять было невозможно: Ульянино тело все было разболтано, разрегу-лировано, никогда нельзя было надеяться на его пунктуальность, вечно у нее то так, то сяк – особенно после того, как она таблетки забросила. А зачем забросила-то? Дура.
В голове у нее стал кисель, и воздух стал кисельный, и через этот холодный кисель она еле плыла. Ульяну спрашивали о чем-то люди: клиенты, начальник, Кристинка, мать, а до Ульяны дохо-дило медленно и отвечала она туго, потому что через кисель звук трудно проникал. Холодный кисель этот был страх.
Тянула, потому что знала: надо будет принимать решение. А одной ей решение принять было невозможно.
Сколько раз брела мимо аптеки и смотрела на крест, и не могла заставить себя зайти. Но в одно утро проснулась и поняла четко: сейчас встанет, умоется и пойдет. Может, это во сне что-нибудь такое было – ночная Ульяна скомандовала себе дневной дальше не откладывать, а об отданном приказе по пробуждении забыть. Или просто стало ясно, что пора резать нарыв. Ульяна поднялась, кашу себе сварила, сыпанула туда себе побольше са-хара для решимости и потопала в аптеку – не в свою обычную, а в чужую. Не глядя аптекарше в глаза, попросила тест. Вернулась домой, сделала.