Татьяна смахнула крошки со стола, пригладила полотенца, по-ставила чайник на газ. Села напротив Сашкиного иконостаса, ко-торый занимал чуть не весь подоконник. Посмотрела на сына.

Тут было три фотографии: на первой он в школьной форме стоял с букетом цветов, букет его перевешивал. В первый класс

РЕГИСТРАЦИЯ

пошел, белобрысенький, худющий, с вытаращенными глазами, с испуганной улыбкой. На второй фотографии он уже после техни-кума – сидел с бабушкой, Татьяниной матерью, на скамейке подле ее дома, приобняв свою баушку загорелой рукой. За спиной – обесцвеченные временем доски, с краю в снимок лезут яблоне-вые ветви, на лице тень и солнечные зайчики, лучи через листву пробились. Баушка склонила голову к нему, улыбалась морщини-сто, а у него глаза были закрыты: камера не в тот момент щелкну-ла, а переснимать уже ему стало лень. На третьем снимке Сашка стоял в военной форме, и этот снимок был самый свежий, двух-месячной всего давности, поэтому он на нем был больше всего на себя похож, но и меньше всего похож на себя тоже. Тут была на нем наклеена та же испуганная улыбка первоклашки, еле держа-лась, спина тоже была сгорблена как от набитого учебниками рюк-зака, хотя и не было никакого ранца на этой фотке, и из-за того, что башка была обрита, уши торчали лопухами. Рядом стояли, взяв Сашку под локотки, Виталя и сама Татьяна. Все глядели прямо в объектив: Виталя глупо, Сашка растерянно, Татьяна твердо.

Этот подоконный триптих был окружен зарослями герани, и тут же, среди зелени и цветочков, торчал нос фаянсового гнома в красной шапке, словно гном сидел в засаде.

Татьяна взяла детское Сашкино фото, протерла полотенцем стекло: было чисто, стали жирные разводы. Засмотрелась, не сразу услышала, как чайник засвистел.

— Кипит ведь, Тань! – из туалета крикнул Виталя.

— Не глухая! – ответила ему Татьяна и очнулась.

Вернула маленького Сашку на место, вздохнула – не для звука, а просто чтобы грудь разжало, и стала разливать кипяток по кружкам, мазать батон маргарином, кромсать докторскую: пусть перерыв уже тогда.

Виталя рефлекторно поискал глазами пиво, но нашел только черный как чифирь чай, уткнулся своими водянистыми глазами в Дмитрий Глуховский

Татьяну, спорить не стал – сам знал, что для пива время еще не настало, лучше о нем и не заводить разговора. Ожегся кипятком, поморщился, ожегся снова и зажевал упругую, такого розового цвета, будто нарисованную детским фломастером, колбасу.

— Позвонить бы, Тань.

— Я звонила. Они ничего по телефону не хотят говорить.

— Дак сходила бы.

— Слушай-ко. Вот ты б и сходил бы! А то все меня посылает.

— Да я-то что там? Кто меня там послушает? А ты хоть шоро-ху наведешь. Они матерей боятся.

— Шороху… Конечно. Да там таких матерей у них – хоть жопой жуй.

Помолчали, прихлюпывая. Надо было, конечно, идти – Сашкин телефон молчал уже третью неделю, материнские причитания ви-сели с одной галкой, недоставленные.

От чавканья молчание сделалось более слышным и тягост-ным. Татьяна включила тогда телевизор, чтобы он их заболтал, пока жуют. Телевизор зажегся синим, завелся с пол-оборота: